alex_angelus

Ты ярость пьешь, как красное вино
Месть неба не замедлит состояться
Твоя, дружище, жизнь, как хрупкое стекло
Расколется от прикосновенья пальцев
Прислушайся к предупрежденью сердца
И ярость сладким ядом истечет
По венам вглубь. Смесь соли с перцем -
Вкус ярости и мести. Горячо
Кровь бьется в сердце. Гневайся, дерись!
Забудь как сладки слезы неудачи.
Внезапно кончится под этим небом жизнь
А ангелы.. А ангелы не плачут.

из "Стихов Ночного Кота" (с)

Уве сидел у открытого окна, острая кисть в его руке плавно скользила по холсту, выводя линии городских крыш, пламенеющих в лучах закатного солнца.
- Как дела в клинике? - спросил Уве, почувствовав дыхание за спиной. После контузии его слух часто отказывал, поэтому шагов и скрипа двери он не услышал.
Ричард подошел к окну, чтобы Уве мог видеть его, не поворачиваясь.
- Прости, залюбовался, - сказал он, - Все как всегда. Как ты догадался, что это я?
- Кто бы это еще мог быть, док? - рассмеялся Уве. Он взял другую кисть и размашисто вывел контуры облаков. Мазки становились все крупнее, словно художнику хотелось закончить картину поскорее. Над желтым осенним городом раскинулось бескрайнее небо, тающее в какой-то сиреневой дымке. Вдруг Уве бросил в самый центр полотна крупную красно-оранжевую каплю - Ричард даже вздрогнул от неожиданности.
- Это солнце, - объяснил Уве, - Точь-в-точь как этот набалдашник на твоей новой трости.
- Заметил?
- Да, вот такой я. Художник же.
- Когда я учился, профессор часто говорил: "Если вы видите улучшения, не спешите радоваться. Возможно, вы пропустили что-то важное".
- Ты к чему это? - удивился Уве, - Опять Эд чудит?
- Не только. Это старая трость, я лишь навершие поменял. Говорят, янтарь - волшебный камень.
- Может быть, но я в это не верю, знаешь же, - Уве бросил кисти в стакан с водой, промывать.
- Знаю, - вздохнул Ричард, - Ладно, пойду я. Не все ходы записаны - а записанных еще много на сегодня. Извини.
- Да ничего. Удачи, док!
Ричард вышел. Уве достал из стакана самую широкую кисть и обмакнул ее в черную краску. По холсту расползлись темные вертикальные полосы, отправившие весь город обратно за решетку.
- Зато правда, - произнес Уве, закрывая окно. Солнце легло спать.

в самообмане кружа нескончаемом
получу я в зачет "незачет":
вновь приму я за действительность желаемое-
а они меня вновь не примут в расчет.

Долго ничего не постил. Грешным делом загулял!
Познакомился с замечательными ребятами и пожил совершенно новой для меня, захватывающей жизнью.
Понравилось. По этому поводу, вместо полюбившихся вам стихов, решил написать песню.
Исполнение авторское. Наслаждайтесь!

(Если вдруг не играет, отключите поп-ап блокер)

...но когда мы пили на кухне дешевый чай,
спорили все жарче и горячей,
был тот свет - негасимый, живой, ничей,
та немеркнущая свеча,

помнишь эти капли вокруг фонарей,
дрожащие на лучах?

помнишь этот мост над дождливым городом,
зеленоватый свет на неспящем вокзале,
эта ночь для нас, и все ясно, и скоро дом,

а теперь внезапно вдыхается вот с трудом
и болит почему-то слева,
где зашивали.

дотяни, говорят тебе, дотяни,
хоть бы память - но сохрани,
и каким бы ни был твой оголтелый век, -
ты выходишь в ночь, над тобою горят огни,
тысячи огней отражает снег.

Все началось отличным поздним утром, солнечным и оптимистичным, утром той ранней, но ужасно теплой весны, которая нередко наваливается на зимнюю, еще с остатками серого снега, Москву. Я проснулась необычно рано, особенно после вчерашнего. Вчера было воскресенье и к тому же корпоратив, как всегда безжалостный и беспощадный, с сильной попойкой, эротическими танцами, неожиданными признаниями и, если кому повезет, с незащищенным сексом.
Я собралась относить кое-какие материалы в редакцию, благо все уже было предусмотрительно заготовлено заранее и самое сложное - это подняться и добрести до душа и чая, потом все пошло полегче. В то утро было особенно сложно одеться. Не только потому, что в голове шумело, на душе скверно и это серьезно намекало на то, что вчера все было не совсем прилично и даже наоборот очень неприлично и, может, где-то необратимо и что это обязательно всплывет и молотом по голове размажет мой маленький мозг чувством ужаса произошедшего со мной, но даже не это создавало особую сложность. За окном плюс восемнадцать и надо соответственно одеться, а у порога стояли теплые сапоги и висела куртка, и так хотелось во все это нырнуть и укутаться, зарыться, спрятаться. Но слабый голос разума намекал на то, что зима, даже если вчера шел снег, уже прошла и надо обнажиться, как будто на спор на столе среди пьяных друзей или корпоративщиков, пытаясь станцевать стриптиз. И вот, кое-как одевшись соответственно погоде, я вышла на улицу.
Город шумел похлеще, чем в моей голове, ощутимо пахло весной и это сильно подстегивало не только меня. Еще не раздевшиеся, в теплых куртках и обуви, весело отдуваясь и вытирая пот с раскрасневшихся лиц, вокруг меня засновали люди с горящими как фонарики глазами. Шаг на улицу был сделан, я немного опаздывала, но вчерашний день давал мне кое-какие скидки, тем более, что в моем ремесле все это не так уж важно. Главное застать секретаря на месте, а не в соседнем магазине, все отдать, а потом подойти в кассу за гонораром.
Мне даже сейчас кажется, что эту газету я увидела сразу, еще на подходе к метро, затем краем глаза замечала у пассажиров и потом уже на выходе, и дальше в ларьках по улице. Я как бы подсознательно старалась не обращать на нее внимание, как бы не думать о плохом, будто отодвигая час расплаты. Благо, думать не хотелось совсем. Главное было доехать, отдать и может даже получить, если повезет. Это я о деньгах. И все, свобода. Можно даже пиво попить на открытом воздухе в хорошем кафе с отличными видом и официантами. В кафе на одной из улиц центра Москвы, тем более погода позволяла, ой как позволяла на этот раз. В метро против своего обыкновения я даже разглядывала людей. Изменения были налицо и явно в лучшую сторону. Хмурые, все те же грубые люди окружали меня, но все-таки на этот раз выражения их лиц были чуть мечтательнее чем обычно. Какой-то болезненный, лихорадочный блеск расцвечивал их выгоревшие от времени и пережитого глаза.
В редакции все прошло на редкость быстро. Я даже не успела отдохнуть в большом мягком кресле и в полной мере насладится мерзким растворимым напитком, как, благодаря нездоровой расторопности секретаря, я вновь оказалась на улице. Вот тут-то я и столкнулась с реальностью в виде яркой бульварной газеты, которая просто преградила мне путь, а может даже и больше чем путь. Проходя мимо входа в метро… Зачем я туда поперлась? Подземка была мне не нужна, я с самого утра решила, освободившись, мило прошвырнуться по центру с полным растворением в пространстве и времени с последующим поглощением допинга в виде хорошего пива и могла спокойно обойти стороной места повышенного напряжения в виде входов и переходов и хоть на день или на час, но все-таки оттянуть этот момент осознания. Так вот, проходя мимо входа в метро, я была наглым образом притерта к самодельному тенту какой-то невероятно громоздкой парой пожилых приезжих, к тенту с газетами, и окаменела. Прямо под моим носом я увидела эти ботинки. Яростно красного цвета, лакированные, блестящие, наверное, правильно назвать их ботильоны. К тому же на платформе, или не на платформе, а по нынешней моде на большом каблуке и еще с толстой подошвой под основной стопой, чтобы удобнее было ходить. Наверное, как-то эта фигня называется, типа… не знаю короче. Но тогда там на фото перед моим лицом они были не такие блестящие и не яркие. Знаете, как алая кровь, темнеет со временем, и грязные к тому же. Но в моей голове все крутилось, как же может называться такой каблук у этих ботильонов. Ботильоны, ботильлоны, батальоны, бастионы… Я оторвала взгляд от газеты и провела головой, делая круг и стараясь вобрать в себя как можно больше воздуха, попыталась освободиться от тугого ворота водолазки и повернулась к продавцу, по-моему, реально собираясь спросить, как называется этот гребаный каблук. Но, обернувшись, увидела загорелое, покрытое толстым слоем румян, обескураженное лицо женщины, довольно молодой, с ядовито красной помадой неземного, не московского цвета. Она протягивала мне ту же газету, на которую я так пялилась. Медленно разжав вспотевшие ладони, я взяла предлагаемый мне экземпляр, а она тем временем стала пытаться разгладить изрядно помятый мной. Они были цвета ее губ… В жизни. Я имею в виду ботильоны эти.


- Ты смотри мне. Помогай во всем, – она облизнула мороженое, наверное, специально старалась как можно более сексуально. – Я же маленькая, а ты большая. Угу.
Я стояла уже выбравшись из оврага и давно протягивала ей руку.
- Вот, охота кому-то каждый год валандаться с этими… - она как пьяная, качаясь, переступала по вырубленным кем-то ступеням на тропинке.
Перед самым верхом, как бы снизойдя и еще подумав, она подала мне свою маленькую, худую руку. Немного пройдя, мы вышли на Ленинский проспект.
Был конец августа. Середина субботы, хорошая погода и сладкое ощущение еще не закончившихся выходных. Перед нами лежал проспект, мы были почти в самом его начале, или в конце, это еще как посмотреть.
- У моей прабабки по папиной линии была комната на Ленинском. Как-то просвистели мы ее, – Юля шла, по-детски держа меня за руку. Ее ладонь была холодной, несмотря на жару. А меня как ток пробивал, всю аж трясло и хотелось укусить ее в шею.
- Она там дальше была, наверное, хотя я не помню. Помню, вид был потрясающий. Вид такой знаешь, прямо сразу скажешь что жизнь удалась, – она посмотрела мне в лицо, а я тщетно пыталась унять дрожь во всем теле, чтобы только она по руке не почувствовала. – Я снова вид такой хочу. Чтобы квартира огромная-преогромная и окно во всю стену, а за окном проспект весь, как на ладони, внизу. А я знаешь, в такой шелковой рубашке ночной поднимаюсь и босиком на балкон. Теплый ветер меня обдувает. А я под сорочкой ну совсем, ты понимаешь, и соски от ветра напряглись и хорошо мне, аж до дрожи…
- Красиво, - сказала я и не узнала свой голос, но потом откашлялась и предложила купить бутылку воды, якобы в горле пересохло. А сама еле сдерживалась, чтобы не пришпилить ее к стенке, но мы и так были странной парочкой. Очень странной парочкой.
Странное время август. Как перед смертью хочется надышаться, налюбиться . Чувствуется, что скоро конец и сентябрь уже на пороге. И вот, в это время особенно хочется задержаться, остановится, замереть, как бы впитывая это время - конец августа. И природа так затихает, и тепло без жары, и дождь как слезы радости, теплый и родной. И солнца больше, и в душе хоть танцуй, места много. Только нужен человек, который бы тебя за руку взял и ты бы его повел, и вместе дожить до сентября, а там и до весны, дай Бог. Дай Бог…
Так мы весело шли по дороге, говорили ни о чем, смеялись, были счастливы или считали себя таковыми. Возле ЗАГСа было много машин и женихов с невестами, не зря люди спешат объединиться перед зимой, обеспечить себя близким человеком. Страшно в холода быть одному. А потом мы зашли в обувной. Там ты и увидела эти бешено красные боты. Сначала, шутя, ты их одела, как подкованная блоха протанцевала даже. Громадный охранник посмотрел на тебя как на заморское животное, с интересом, но немного брезгливо.
- Какая мерзость! Сними это немедленно! – прошептала я ей на ухо, пользуясь случаем лизнув мочку.
- Я с ними на полметра выше! Ну, разве не прелесть! Правда они стоят бешеных денег, у меня таких нет, – при этих словах охранник как то неловко стал переминаться с ноги на ногу. А кассирша, опустив пониже голову, не сводила с нас глаз. – Но я не могу без них! - Юля сделала страдальческое лицо в мою сторону.
- А у меня в принципе нет денег, – сказала я обращаясь к кассиру. - Я пацифист! И выше всякой фигни! Вообще-то по времени, посмотрела я на часы которых не было, сейчас уже давно развитой и углубленный коммунизм.
- Да ну? А что это такое? – с наигранным любопытством спросила моя спутница.
- С каждого по способности, каждому – по потребности! Вот ты сегодня трудилась?
- Да, ты же сама знаешь, - сказала Юля как бы смущенно. – А потом я у тебя посуду помыла! - сказав это, она начала радостно прыгать на месте. Кассирша с охранником уже не скрывали испуганных глаз.
- Значит, ты можешь взять эти башмаки бесплатно! Бери!
- Что, правда? А я, дура, еще посуду мыть не хотела.
- Вот вы, милая женщина… - подошла я вплотную к кассовому аппарату. Оценив это как большую угрозу, охранник кинулся к кассиру, непредусмотрительно оставив пост у двери, чем тут же воспользовалась шустрая Юлька и с диким улюлюканьем вырвалась на волю. Охранник кинулся за ней.
- Я вызываю милицию, – сказала очумевшая тетка и сползла куда-то на пол.
- Милая женщина, где вы? - я перегнулась через стол, чтобы увидеть ее скрюченную спину. Она сидела на корточках и закрывала голову обеими руками как, наверное, ее учили на уроках гражданской обороны в далеком детстве.
- Сколько с нас? Эй! Хватит играть в авианалет. Ну, вернитесь в реальность. Есть же у этих черевичек, которые сама царица носила, цена? Не бесценны же они? – не получив ответа, я подняла пустую коробку, положила в нее оставленные босоножки и там же разглядела цену. Оставив деньги под расчет вылезшей к тому времени кассирше, я спросила:
- Все верно? – и когда она в знак подтверждения закивала головой, я вышла из обувного, прихватив пакет.
Тем временем, немного пройдя вверх по проспекту, я увидела такую картину. Яростно закрутив руки девушке в ярких ботинках, на тротуаре стоял охранник и с растерянным видом озирался по сторонам. Девушка истошно орала. Крики были разные, иногда даже невозможно было разобрать, то доносилось: «Пожар!», то: «Граждане, покупайте облигации государственного займа!», «Не проходите мимо жертвы грубого мужского шовинизма!».
Когда я подошла к ним, звучало: «Свободу Анжеле Дэвис!»
- Мужчина отпустите, пожалуйста, ребенка, - попросила я как можно жалостливее. – Вам же аморалку впаяют, как пить дать, – он посмотрел на меня глазами человека, попавшего в серьезную беду. – Я оплатила чудеса коммунизма, вот вам чек, – я поднесла к его озабоченному лицу клочок пропечатанной бумаги. Он долго изучал листок, все еще не отпуская Юлю. Догадавшись, что он все равно ничего не поймет, я вдруг увидела как женщина-кассир стоит на пороге и отчаянно подает ему знаки.
- Вот, вас зовут к тому же. Смотрите, она вас на обед зовет, чай закипел уже! – он посмотрел на вход в магазин, потом на часы и как-то нехотя, с сожалением, отпустил руки жертвы. Потом уже, пятясь спиной, как-то странно повел головой и неожиданно низким голосом произнес: «У, суки, блядь! Какие же вы на х… суки! Повернулся и бодрой спортивной трусцой побежал в магазин».
Чуть позже, в большом парфюмерном магазине, я сидела на диване и смотрела, как Юлька нюхает разные духи и душится ими. Глядя на ее новые ботинки кровавого цвета, представилось мне, как в далекой Чечне этот охранник, который еще охранником не был, держал своего друга Серегу на коленях и утирал такого же цвета кровь и пену с его рта, просил не говорить и беречь силы, а другой рукой безнадежно закрывал его громадную рану в животе. А Серега все повторял: «Как больно мама, как больно, как больно… мама…» и затих. И потом он точно так же бежал с автоматом наперевес спортивной трусцой, не оглядываясь.
- Ты зачем оплатила?
- Не надо так сильно шутить.
- Я бы убежала от него, если бы не эти бахилы, - Юля брезгливо подернула ногой. - Надо было в старых бежать, он бы меня тогда ни в жизнь не догнал!
- Дура ты, Юлька! Он бы тебя из калаша снял.
- Из какого еще калаша?


- Оплатите сначала, а потом читайте, - ко мне обращалась продавщица газет.
- Да не читаю я, не читаю …на, возьми, - я насыпала ей горсть монет и она жадно стала их пересчитывать.
Аккуратно сложив газету пополам, я почему-то пошла обратно, но не в редакцию, а просто мимо, в глубь переулков.
(продолжение на моей странице)

Что новый год готовит нам,
Кроме как праздничных сто грамм?

Мороз, узора арабески
На хладном ледяном стекле,
Зарю, забытую во мгле,
Домов размытых чудо-фрески,
На солнце шторы-занавески,
И красну девицу в седле.

Веселый хохот ребятни,
На санках праздные катанья,
С искрящим снегом целованья
И напролет шампань все дни,
И губы, алы как огни,
В апофеозе ликованья!

Скажи, в себе ты слышишь зов
Тобой не пройденных дорог?
Тепло не сложенных костров
Не увлекает за порог?
Тебя не манит шелест книг,
Что не прочитаны тобой?
В вечернем небе птичий крик
Тебя не тянет за собой?
Я знаю, ты ответишь "нет",
И может в чём-то будешь прав.
Мне жаль тебя за твой ответ,
Тебе не спать на шёлке трав,
Тебе не видеть слёз дождей,
Не слушать голоса ветров.
Ты заперт в обществе людей,
В огромных тюрьмах городов.
И ты не в силах изменить
В укладе этом ничего.
Да и не мне тебя винить.
Себя вини лишь самого.